Следуй за белой совой. Слушай своё сердце - Анастасия Геннадьевна Ермакова

Вилло не усмотрел ничего плохого в просьбе человека благородных кровей и собственноручно открыл ему запасники.

– О, должно быть, он подменил картину в ту минуту, когда меня отвлек сильный шум у входа в музей, поднятый ни с того ни с сего газетчиками.

– Несомненно, мошенник позаботился об этом. Что ж, мне все понятно, – резюмировал Шервинский, и глаза его загорелись: наконец-то нечто интересное. – Я займусь этим делом.

Господин Вилло схватил руку Шервинского и, сжимая ее в своих ладонях, энергично заговорил:

– Вы – мой спаситель! Я не буду обращаться в полицию. Но помните – будет международный скандал, если узнается, что здесь замешан императорский сын. И отношения с Италией, и без того напряженные после прихода к власти этого безумца Муссолини, лучше не обострять известием о подмене шедевра, принадлежащего его стране. Верните до осени «Флору» Лувру, и Франция не останется в долгу!

Спустя два месяца теплоход «Персефона» с делегацией Айсиньгёро Пуи, оригиналом «Флоры» Тициана и Михаилом Константиновичем на борту швартовался в порту Сингапура.

Шервинскому удалось добраться до Марселя, а там сесть на один теплоход с императорской делегацией и за время путешествия выяснить следующее.

Конечно, никакой принц в краже и подлоге замешан не был. Он действительно покинул Лувр после осмотра залов. К директору же вернулся совсем другой человек, одетый так же, как Пуи. Для европейцев же все китайцы на одно лицо, и месье Вилло просто не увидел подмены. Подкупленные газетчики отвлекли директора, в то время как сам мошенник осуществил подмену полотен.

Шервинский выяснил и то, кто был этот мошенник.

Однажды утром, прогуливаясь по палубе, Шервинский завязал с Пуи разговор, представившись дипломатом МИДа Франции.

Заявив, что один из членов свиты Пуи подозревается в подлоге мирового шедевра, он попросил Пуи держать их разговор в тайне в интересах всех сторон и во избежание международного конфликта.

Пуи вспомнил, что в день посещения Лувра один из его приближенных слег с кишечной болезнью и не поехал с остальными в музей. Это был некий Ниё – человек, поступивший в свиту всего около полугода назад, но хорошо себя зарекомендовавший.

Пуи указал Шервинскому на Ниё, и тот отметил некое внешнее сходство с принцем.

Сбитый с толку одинаковым одеянием Вилло с легкостью принял его за самого Пуи.

Было понятно, однако, что Ниё – только исполнитель. Таинственный заказчик оставался неизвестным, и Михаил Константинович решил во что бы то ни стало выяснить, кто он.

Да и ни о каких арестах на корабле не могло быть и речи в силу немедленной международной огласки.

При высадке на берег в порту Сингапура Ниё удалось скрыться с картиной, что значительно осложняло дело Шервинского.

После долгих расспросив и поисков к вечеру того же дня Михаилу Константиновичу удалось выяснить у местных торговцев, что похожего на описание китайца видели в европейском квартале.

Здесь жили в основном состоятельные европейцы, русские дворяне-эмигранты, покинувшие страну после революции, и путешественники со всех концов мира.

Значит, заказчиком был, скорее всего, европеец. Возможно, коллекционер, из прихоти решивший завладеть великим полотном для своей коллекции.

Стемнело. Квартал разукрасили веселые огоньки окон, пахло дымящимися благовониями, издалека слышен был гул чайных; свои двери открыли опиумные притоны, днем замаскированные под прачечные.

Шервинский прошелся по кварталу вдоль улицы и собирался уже вернуться в гостиницу, в которой остановился, как взгляд его приковало окно на втором этаже дома на другой стороне улицы.

Она. «Флора». Прямо в окне выставлена, будто насмешка над ним… или специально для него?

Шервинский, едва сдерживая нервную дрожь во всем теле, быстро вошел в подъезд и бегом поднялся на второй этаж.

У входа в апартаменты стоял здоровой привратник-индус.

– Проходите, – по-русски молвил он, открывая Шервинскому дверь.

Удивление бывшего коллежского советника возрастало с каждым мигом.

Он переступил порог и попал в большое, утопающее в томном сумраке помещение, декорированное причудливыми индийскими статуэтками, фигурками древних божеств и резной сандаловой мебелью.

На окне стояла «Флора».

Теперь картина была повернута лицевой стороной к вошедшему и будто ждала его, призывно белея обнажёнными плечами римской богини, сокрытой в позолоте рамы.

Михаил Константинович подошел к полотну и, на миг забыв, где он находится, словно погрузился в дивный гипнотический сон, рассматривая совершенное творение великого мастера.

О, эта глубина цветов! Квинтэссенция того, что принято называть «тициановской красотой», чувственной и полнокровной. Кто изображен на картине – загадка… Но для Шервинского в тот момент на нем виделась Варвара Алексеевна, его Варенька. Изображение будто готово было сойти с картины в полумрак комнаты.

Шервинскому даже пригрезилось, что он чувствует чудесный фимиам, исходящий от изображения – ванильный аромат розовой пастилы женского тела.

И тут Шервинского, словно волной, накрыло осознание, что этот дивный аромат исходит от того, кто находится с ним в этой комнате. Вернее, от той.

Он повернул голову и увидел в затемнённом углу сидящую в кресле женскую фигуру. Она чуть подалась вперед, и лицо ее высветилось в луче падающего из соседней комнаты света.

– Ах! – только и смог вымолвить Михаил Константинович и упал на колени к ногам таинственной дамы. – Это вы!

Дама улыбнулась, протягивая ему руку для поцелуя.

– Только так я могла найти вас во всем Париже и побудить приехать сюда, не раскрывая никому тайну моего местонахождения. Я узнала, что в Париж привезут ее, «Флору», и решила, что это мой шанс увидеть вас. Я продала все фамильные драгоценности, чудом вывезенные из России, наняла Ниё, слывшего здесь ловким похитителем драгоценностей, и отправила его в Париж. Я верила, я знала, что эта картина приведет вас ко мне. Ведь она…

Шервинский слушал ее как сквозь пелену.

– Варвара Алексеевна… Варя! – не в силах более сдерживать чувств, он перебил ее, вскакивая с колен и обхватывая ее нежный стан.

За окном шумели чайные, по комнатам разливался мягкий лунный полумрак. Белели томные плечи богини в золотой раме. Но они были более не интересны Михаилу Константиновичу. Он наконец-то наслаждался ароматом тела другой богини.

                                     * * *

Последняя загадка Гога и Магога

I

Игорь ненавидел рыбу. Он ненавидел ее лет с десяти, когда отец первый раз взял его на серьезную многодневную рыбалку в тайгу с ночевками на реке.

Отец его был страстным охотником и рыболовом, знал все укромные закутки леса, все изгибы и мели реки, на которую ходил с детства. Он знал все премудрости выживания в тайге, не боялся встречи с хозяином леса – медведем, и водящимися в тех местах уссурийским тигром и рысью. Мог развести огонь с помощью кремня и сухой стружки и приготовить ужин буквально из подножного корма.

В тот раз улов был хороший, отец был весел и разговорчив и потчевал Игоря не только всевозможными рыбными блюдами, но и охотничьими байками – страшными и смешными.

Байки байками, а вот трёхразовое рыбное питание навсегда отпечаталось в его памяти. С утра – жареные гольяны, днем – уха из тайменя, вечером – хариус, запеченный в костре. И так пять дней подряд.

С тех самых пор Игорь чувствовал отвращение к рыбе и почти не ел ее в повседневной жизни.

Да и особой любви к рыбалке он от отца не унаследовал.

Игорь рос личностью утонченной, любил литературу, поэзию, философию, историю, да и сам частенько писал и сочинял всевозможные рассказы, стихи и байки, которыми веселил или пугал приятелей на дружеских посиделках.

«И зачем я согласился поехать с ними, – думал Игорь, подбрасывая в костер еще пару толстых сухих веток. – Ведь зарекался не ездить на реку. Слабовольный я человек», – сетовал на себя Игорь, пока друзья его – двое молодых мужиков, один из которых притащил с собой девушку, – с ажиотажем делились впечатлениями о сегодняшних поклевках и прочих нюансах рыбалки.

Смеркалось. Сели ужинать. Игорь предусмотрительно